Политические мошенники

Политические мошенники
0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes

Против кого были направлены репрессии 30-х годов?

Прежде всего, против обуржуазившейся партноменкла­туры, против интриг, заговоров, которые имели одну цель — свергнуть существующий строй. А подготовка к перевороту осуществлялась из-за рубежа: Англией, Францией, гитлеров­ской Германией, антисоветскими центрами. И эта подрывная работа не скрывалась: зарубежная пресса об этом открыто писала. Безусловно, среди жертв репрессий были и невин­ные, в том числе рабочие и крестьяне. Но эти репрессии мож­но отнести-скорее к категории случаев, нежели к массовым явлениям. В противном случае обращение оппозиции к наро­ду сразу же нашло бы поддержку. А война, начавшаяся через три года после репрессий? Народ пошёл не за генералом Вла­совым, не за Гитлером, а пошёл за Сталиным.

Так что нелепо говорить о миллионах репрессированно­го трудового народа. Конечно, советскую власть не воспри­нимала какая-то часть населения, но не преимущественная. Эти люди занимали пассивную, выжидательную позицию, и, конечно, отсюда пополняла свои ряды оппозиция.

Пройдут годы, прежде чем придёт понимание всего того, что случилось после смерти Сталина. И в ином свете уже представляются вожди-соратники Ленина. И уже можно судить, кто действительно боролся за счастье трудового на­рода, а кто случайно, на бегу вскакивал в локомотив истории, мечтая о личной выгоде.

Как здесь не вспомнить слова главного вождя Револю­ции Ленина о качественном составе им же созданной партии: «На одного настоящего большевика приходиться 60 дураков и 39 мошенников…» Эта фраза даёт исчерпывающий ответ на вопрос о причинах длительной борьбы за новый строй, за власть. Ну с дураками всё ясно, постепенно их высаживали из локомотива, а вот с политическими мошенниками было сложнее. Как правило, это были изворотливые люди, подна­торевшие в борьбе за свои выгоды и, прежде всего, полити­ческие. И попробуй взять их голыми руками. А их, как мы помним из ленинского анализа, было 39 на одного настояще­го большевика. В любом случае: и придурки, и мошенники были питательной средой для троцкистов, бухаринцев, для иностранных разведок.

Конечно, здесь возникают вопросы, и в частности, поче­му Сталин оставаясь в меньшинстве, так смело ринулся в эту смертельную борьбу?

Скорее всего он хорошо знал эту «гвардию», знал, что они не имеют твёрдых идейных взглядов и моральных ус­тоев. И, как показали дальнейшие события, все они оконча­тельно запутавшись в своём «мировоззрении» стали каяться, давать клятвы, предавать своих товарищей. Известный Ф. Раскольников всего за восемь месяцев до побега за рубеж пи­сал Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович! После смерти Ленина мне стало ясно, что единственным человеком, спо­собным продолжать его дело, являетесь Вы. Я сразу и безо­говорочно пошёл за Вами, искренне веря в Ваше качество политического вождя и не за страх, а за совесть разделяю и поддерживаю Вашу партийную линию». Перепрыгнув гра­ницу, Ф. Раскольников тут же пишет злобное письмо в адрес Сталина. Двуличность Бухариных, Троцких, Рыковых, Енукидзе и других вызывает, мягко говоря, брезгливость.

Эти люди относятся к категории политических мошен­ников. Но беда Сталина в том, что он до конца не «раскусил» некоторых своих соратников, того же Хрущёва — меньшеви­ка, троцкиста, прикинувшегося сторонником Сталина.

Были ли признания арестованных вынужденными? Были! Следственного материала, обличающих документов было столько, что запираться было глупо и бессмысленно. Это были люди в высшей степени образованные, опытные, обладающие логическим мышлением. А еще: все они хоте­ли жить. Из семнадцати оппозиционеров-заговорщиков, тринадцать просили учесть их «чистосердечные» признания. |

Рамки этой книги не позволяют довести до читателя тот судебный отчет знаменитого процесса, но приводимые ниже выдержки показаний двух идейных руководителей оппози­ции свидетельствуют об огромной опасности заговора.

Последнее слово Пятакова (в сокращении): «В 1931 году я был в служебной командировке в Берлине. Одновременно со мной было несколько троцкистов, в том числе Смирнов и Логинов. Меня также сопровождал Москалев. Был и Шес­тов.

В середине лета 1931 года в Берлине Смирнов Иван Ни­китич сообщил мне о том, что сейчас возобновляется с новой силой троцкистская борьба против советского правительства и партийного руководства, что он, Смирнов, имел свидание в Берлине с сыном Троцкого — Седовым, который дал ему по поручению Троцкого новые установки, выражавшиеся в том, что от массовых методов борьбы надо отказаться, что основной метод борьбы, который надо применять, это метод террора и, как он тогда выразился, метод противодействия мероприятиям советской власти».

«…Я согласился на эту встречу. Смирнов передал Седо­ву мой телефон, и по телефону мы условились относительно встречи. Есть такое кафе «Амцоо», недалеко от зоологичес­кого сада, на площади. Я пошел туда и увидел за столиком Льва Седова. Мы оба хорошо знали друг друга по прошлому.

Он мне сказал, что говорит со мной не от своего имени, а от имени своего отца — Л. Д. Троцкого, что Троцкий, узнав о том, что я в Берлине, категорически предложил ему меня ра­зыскать, со мной лично встретиться и со мной переговорить. Седов сказал, что Троцкий ни на минуту не оставляет мысли о возобновлении борьбы против сталинского руководства, что было временное затишье, которое объяснялось отчасти и географическими передвижениями самого Троцкого, но что эта борьба сейчас возобновляется, о чем он, Троцкий, ста­вит меня в известность. Причем образуется или образовался, — это мне сейчас трудно вспомнить, — троцкистский центр; речь идет об объединении всех сил, которые способны вес­ти борьбу против сталинского руководства; нащупывается возможность восстановления объединенной организации с зиновьевцами.

Седов сказал также, что ему известно, что и правые в лице Томского, Бухарина и Рыкова оружия не сложили, толь­ко временно притихли, что и с ними надо установить необ­ходимую связь.

Это было как бы введение, прощупывание. После этого Седов мне задал прямо вопрос: «Троцкий спрашивает, наме­рены ли вы, Пятаков, включиться в эту борьбу?» Я дал согла­сие. Седов не скрыл своей большой радости по этому поводу. Он сказал, что Троцкий не сомневался в том, что, несмотря на нашу размолвку, которая имела место в начале 1928 года, он все же найдет во мне надежного соратника.

После этого Седов перешел к изложению сущности но­вых методов борьбы: о развертывании в какой бы то ни было форме массовой борьбы, об организации массового движе­ния не может быть и речи; если мы пойдем на какую-нибудь массовую работу, то это значит немедленно провалиться. Троцкий твердо стал на позицию насильственного свержения сталинского руководства методами террора и вредительства. Дальше Седов сказал, что Троцкий обращает внимание на то, что борьба в рамках одного государства — бессмыслица, что отмахиваться от международного вопроса нам никак нельзя. Нам придется в этой борьбе иметь необходимое решение также и международного вопроса или, вернее, межгосударс­твенных вопросов».

«…В 1933-34 г.г. как раз развернулась организационно-подготовительная работа на Украине, в Западной Сибири, позже сформировалась московская группа. Развернулась ра­бота на Урале, причем вся эта работа уже стала переходить в область осуществления той директивы Троцкого, о которой я показывал раньше, относительно применения вредительских и диверсионных методов».

«…К этому времени появились троцкистские группы в Харькове, Днепропетровске, Одессе и Киеве».

«…На Украине в основном работал Логинов и группа связанных с ним лиц в области коксовой промышленности. Их работа состояла в основном во вводе в эксплуатацию не­готовых коксовых печей и потом во всяческой задержке стро­ительства очень ценных и очень важных частей коксохими­ческой промышленности. Вводили печи без использования всех тех, очень ценных, продуктов, которые получаются при коксовании; тем самым огромные богатства обесценива­лись».

«…В Западной Сибири — на Кемерове — действовал об­виняемый по этому делу Норкин. Ему помогал его главный инженер Карцев; в дальнейшем, в 1934 году, я направил туда еще Дробниса, тоже обвиняемого по этому делу, для усиле­ния нашей работы, так как Норкин мне жаловался, что ему очень трудно одному справиться».

«…Вообще все это делалось не по собственной инициа­тиве, а по директиве Троцкого, затем персонально по моим директивам.

На Урале строился большой завод Средуралмедстрой, который должен был сильно пополнить медные ресурсы страны. Но на этом заводе сначала Юлиным, начальником Средуралмедстроя, затем Жариковым велась вредительская работа, средства не доводились до конца и вообще велась ка­нитель со строительством.

Надо сказать, что когда я весной 1935 года был на этой стройке, то увидел, что вредительская работа так бессовест­но грубо велась, что самому поверхностному наблюдателю было видно, что на строительстве неладно. Мне пришлось в этом отношении Жарикову, начальнику строительства, дать указание, чтобы быть осторожнее, как-нибудь сманевриро­вать, проявить хоть какую-нибудь энергию в строительстве, начать строительство, но, во всяком случае, с таким расче­том, чтобы до конца его не доводить».

«…Теперь о вагоностроительном заводе на Урале, где ра­ботал начальником строительства троцкист, участник ураль­ской группы — Марьясин. Правительство уделяло очень боль­шое внимание этому заводу, отпускало на этот завод больше средств, чтобы как можно скорее его достроить, так как один завод должен был выпускать больше вагонов, чем все ваго­ностроительные заводы вместе взятые. Марьясин проводил вредительскую работу по следующим направлениям. Прежде всего, направлял средства на ненужное накопление матери­алов, оборудования и прочего. Я думаю, что к началу 1936 года там находилось в омертвленном состоянии материалов миллионов на 50.

Затем качество строительства. Цех крупного строитель­ства, инструментальный цех, затем центральный — вагоно­сборочный цех завода систематически задерживались стро­ительством.

За последнее время вредительство приобрело новые формы. Несмотря на то, что завод с 2-3-летним опозданием начал переходить к эксплуатационному периоду, Марьясин создал невыносимые условия работы, создал склоку, одним словом, всячески затруднял эксплуатационную работу».

«…Я подтвердил показания Норкина и сейчас подтверж­даю, что, в соответствии с полученной мною установкой Троцкого, я сказал Норкину, что, когда наступит момент вой­ны, очевидно, Кемерово нужно будет вывести тем или иным способом из строя».

«…Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных госу­дарств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идет о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, ка­кими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны, соответствующие шаги уже предприняты в направлении связи как с японским, так и с германским пра­вительствами».

«…Примерно к концу 1935 года Радек получил обсто­ятельное письмо-инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего при­хода к власти. Первый вариант — это возможность прихода до войны, и второй вариант — во время войны. Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концент­рированного террористического удара. Он имел в виду одно­временное совершение террористических актов против ряда руководителей ВКП(б) и советского государства и, конечно, в первую очередь, против Сталина и ближайших его помощ­ников».

Последнее слово Радека (в сокращении): «Когда я очу­тился в Наркомвнуделе, то руководитель следствия сразу по­нял, почему я не говорил. Он мне сказал: «Вы же не малень­кий ребенок. Вот вам 15 показаний против вас, вы не можете выкрутиться и, как разумный человек, не можете ставить себе эту цель; если вы не хотите показывать, то только пото­му, что хотите выиграть время и присмотреться. Пожалуйста присматривайтесь». В течении двух с половиной месяцев я мучил следователя. Если здесь ставился вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не меня му­чили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу. В течении двух с половиной месяцев я заставлял сле­дователя допросами меня, противопоставлением мне показа­ний других обвиняемых раскрыть мне всю картину, чтобы я видел, кто признался, кто не признался, кто что раскрыл.

Продолжалась это два с половиной месяца. И однажды руководитель следствия пришел ко мне и сказал: «Вы уже — последний. Зачем вы теряете время и медлите, не говорите то, что можете показать?» И я сказал: «Да, я завтра начну да­вать вам показания». И показания, которые я дал, с первого до последнего не содержат никаких корректив. Я разверты­вал всю картину так, как я ее знал, и следствие могло коррек­тировать ту или другую мою персональную ошибку в части связи одного человека с другим, но утверждаю, что ничего из того, что я следствию сказал, не было опровергнуто и ничего не было добавлено.

Я признаю за собою еще одну вину: я, уже признав свою вину и раскрыв организацию, упорно отказывался да­вать показания о Бухарине. Я знал: положение Бухарина та­кое же безнадежное, как и мое, потому что вина у нас, если не юридически, то по существу, была та же самая. Но мы с ним — близкие приятели, а интеллектуальная дружба силь­нее, чем другие дружбы. Я знал, что Бухарин находится в том же состоянии потрясения, что и я, и я был убежден, что он даст честные показания советской власти. Я поэтому не хотел приводить его связанного в Наркомвнудел. Я так же, как и в отношении остальных наших кадров, хотел, чтобы он мог сложить оружие. Это объясняет почему только к концу, когда я увидел, что суд на носу, понял, что не могу явиться на суд, скрыв существование другой террористической орга­низации.

И вот, граждане судьи, я кончаю это последнее слово следующим. Мы будем отвечать по всей строгости советско­го закона, считая, что ваш приговор, какой он будет, справед­лив, но мы хотим встретить его, как сознательные люди. Мы знаем, что мы не имеем права говорить массе, — не учителя мы ей. Но тем элементам, которые с нами были связаны, мы хотим сказать три вещи.

Первая вещь: троцкистская организация стала центром всех контрреволюционных сил; правая организация, кото­рая с ней связалась и была на пути слияния, является тем же центром всех контрреволюционных сил в стране. С этими террористическими организациями государственная власть справится. В этом мы не имеем на основе собственного опы­та никакого сомнения.

Но есть в стране полутроцкисты, четвертьтроцкисты, одна восьмая-троцкисты, люди, которые нам помогали, не зная о террористической организации, но симпатизируя нам, люди, которые из-за либерализма, из-за фронды партии, да­вали нам эту помощь. Этим людям мы говорим, — когда ра­ковина оказывается в стальном молоте — это еще не так опас­но; но когда раковина попала в винт пропеллера, может быть авария. Мы находимся в периоде величайшего напряжения, в предвоенном периоде. Всем этим элементам перед лицом суда и перед фактом расплаты мы говорим: кто имеет малей­шую трещину по отношению к партии, пусть знает, что за­втра он может быть диверсантом, он может быть предателем, если эта трещина не будет старательно заделана откровен­ностью до конца перед партией.

Второе: мы должны сказать троцкистским элементам во Франции, Испании, в других странах, а такие есть, — опыт русской революции показал, что троцкизм есть вредитель ра­бочего движения. Мы их должны предостеречь, что они бу­дут расплачиваться своими головами, если не будут учиться на нашем опыте.

И, наконец, всему миру, всем, которые борются за мир, мы должны сказать: троцкизм есть орудие поджигателей войны. Сказать это твердым голосом, ибо мы это узнали, мы это выстрадали, нам было неслыханно тяжело в этом призна­ваться, но это исторический факт, и мы за правду этого факта уплатим головой…»

,„Не правда ли любопытная речь невинной жертвы? И кто же этот «пострадавший» от тирана?

Родился Карл Сабельсон (Радек) в Германии, в еврейской семье. В молодые годы примкнул к социалистам, получил в партии кличку Крадек («КRАДЕК» — по-польски «вор»). Кличка навечно прилипла в связи с тем, что революционер Радек воровал деньги из партийной кассы, не говоря о том, что он часто умыкал книги из библиотек своих друзей. Он был активным деятелем германской, польской и российской социал-демократии.

По заданию Ленина Радек организовал революцию в Германии. В результате ни революции, ни революционеров — их попросту порубали на площадях. Где-то в темном за­коулке реакционерами были убиты вожди Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Родной брат Либкнехта Теодор сразу же обвинил Радека в том, что он выдал вождей революции. Радека арестовали. Жил он в тюрьме как на курорте, постоянно встречался с высшими германскими чиновниками…

Вскоре немцы закрывают это темное дело с убийством революционных вождей. А дальше у Радека все шло как по маслу. Он часто выступает на пленумах Исполкома Комин­терна в Москве. Его речи печатают, читают. Еще бы, Радек выступает адвокатом расстреляных во Франции нацистов. Он призывает объединиться… с фашистами!

Радека поддерживал Председатель Коминтерна Зиновь­ев, Бухарин и даже Георгий Димитров! Сподвижник товари­ща Троцкого активно участвовал в заговорах против Стали­на, и осужден товарищ Радек-Сабельсон вполне обосновано — «за связь с германскими разведслужбами». И хитрая заклю­чительная речь в суде не спасла «Крадека» от заслуженного наказания.

В.Ф. Седых

0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes

Related posts