Процесс открытый: защищайтесь, судари!

Процесс открытый защищайтесь, судари!
0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes

В 60-е годы в нашей стране были изданы воспоминания Д. Неру, он утверждал: «Можно считать установленным фак­том, что против Сталина и сталинской политики существо­вал крупный заговор». Автор прямо называет имена заговор­щиков: Рыкова, Бухарина, Тухачевского и других.

Итак, светская и военная аристократия объединилась с целью свержения государственного строя. Но возникает за­кономерный вопрос, если Сталин знал о заговоре, то поче­му он терпел правотроцкистов, всех этих Бухариных, Томс­ких, Розенгольцев, Эйдеманов? И терпел много лет, то есть со времени вступления на престол. Судя по всему он боялся народа, который мог бы и засомневаться и не поверить, что «верные ленинцы», герои гражданской войны стремятся воз­вратить капитализм, что немало из них работало на руку гер­манского фашизма. С другой стороны, он нянчился с ними, пытаясь изменить их цели и помыслы. Это видно по той глас­ной борьбе на Пленумах ЦК и публикациях в печати. «Он (Сталин — В.С.) длительное время боролся за то, чтобы при­влечь на свою сторону способных троцкистов вместо того, чтобы их уничтожить, и в других странах, с которыми он пытался использовать их в интересах своего дела, есть что- то трогательное». Эти слова принадлежат человеку с Запада, единокровному некоторым сталинским жертвам — писателю Леону Фейхтвангеру. Он был свидетелем тех трагических со­бытий.

Удивительно читать Ленина, где он упрекает Стали­на… в мягкотелости. Здесь трудно домысливать, но история сохранила один факт, который возможно дал повод Ленину сделать такой вывод. 28 ноября 1917 года на заседании Совета Народных комиссаров вынесли вопрос: «Проект декрета об аресте виднейших членов ЦК партии врагов народа (кадетов) и предании их суду революционного трибунала. Постанови­ли: Принять и утвердить (принято единогласно, против одно­го — Сталина).

Далее Л. Фейхтвангер писал: «Раньше троцкисты были менее опасны, их можно было прощать, в худшем случае — ссылать… Теперь, непосредственно накануне войны, такое мягкосердечие нельзя было себе позволить. Раскол, фракци­онность, не имевшие серьезного значения в мирной обста- новке могут в условиях войны представить огромную опас­ность».

А теперь давайте прочтем стенограмму выступления на процессе Каменева. Очень любопытно, что «потерпевшая» сторона упрекает другую, — обвинителей в либерализме. Из­вестно, что к Каменеву и Бухарину, другим деятелям крупно­го калибра мер физического воздействия не применялось.

«Каменев: Я вместе с Зиновьевым и Троцким был ор­ганизатором и руководителем террористического заговора, замышлявшего и подготовлявшего ряд террористических покушений против руководителей правительства и партии нашей страны и осуществившего убийство Кирова. 10 лет, если не больше, я вел борьбу против партии, против прави­тельства Советской страны, лично против Сталина. В этой борьбе я использовал, мне кажется, весь известный мне арсе­нал политических средств — открытую политическую дискус­сию, попытки проникнуть на фабрики и заводы, нелегальные прокламации, подпольные типографии, обман партии, выход на улицу и организацию уличных выступлений, заговор и, наконец, террор. Я изучал когда-то историю политического движения и не могу вспомнить такой формы политической борьбы, которую мы не проводили бы за последние 10 лет.

Нам, в нашей политической борьбе пролетарская революция предоставила такой срок, какой никогда ни одна револю­ция не предоставляла своим врагам. Буржуазная революция XVIII века давала своим врагам недели и дни, а затем унич­тожала их. Пролетарская революция 10 лет предоставляла нам возможность исправиться и понять свои ошибки. Но мы этого не сделали. Я трижды был возвращен в партию. Я был возвращен из ссылки по одному лишь моему личному заяв- лению. После всех моих ошибок мне доверялись ответствен­ные поручения и посты. Я сейчас стою в третий раз перед пролетарским судом по обвинению в террористических на­мерениях, замыслах и действиях. Дважды мне была сохране­на жизнь. Но всему есть предел, есть предел и великодушию пролетариата, и этот предел мы исчерпали…»

В довоенных воспоминаниях старой большевички под­польщицы Веры Швейцер есть такой эпизод. Сталин, на­ходясь в ссылке в Туруханском крае, вместе со Степаном Спандаряном, Петровским, Свердловым и другими, в их при­сутствии сказал, что Каменеву (Розенфельду) нельзя дове­рять: «Он способен предать революцию». Пророчество Ста­лина сбылось в 1917 году, когда Каменев и Зиновьев предали Ленина — умышленно разгласили тайну начала Октябрьского восстания.

Заговорщики прекрасно понимали, что если не взять власть в ближайшее время, то перспективы свержения со­ветской власти не будет. Сталин набирал силу. Если бы не было возрастающего жизненного уровня советского народа, то заговорщики могли свободно взять власть. Но они были умные, эти вожди. И были вынуждены признать победонос­ное шествие Сталина.

В это время он узнаёт о предательстве личного друга — Авеля Енукидзе (имячко-то какое! — В.С.). Они были вместе ещё в дореволюционном подполье. Для него не было ближе людей, чем Киров и Енукидзе. Пожалуй последний был бли­же.

Худшие враги — из бывших друзей. Авель Енукидзе был одним из вдохновителей заговора. Он занимал большой пост в государственной иерархии — был секретарем ВЦИК.

Авель был хитрым царедворцем, на правую оппозицию имел колоссальное влияние. Если лучший друг Сталина не согласен с его генеральной линией, то дело Кобы швах. Так считало немало «верных» ленинцев перебежавших в стан оп­позиции.

Енукидзе требовал от военных, от правых в НКВД фи­нансирования Троцкого, создания подпольных структур, проведения террористических актов. ..ив это время целовал­ся и обнимался со Сталиным. Ездил с ним в отпуска, ходил в театр, своим был в его семье.

Когда Сталин узнал теневую сторону жизни Авеля Ену­кидзе, он не поверил, оказывается, это был растленный тип, развращавший малолетних детей. «Стоило ему поставить интересную девочку или женщину и все можно было около его носа проделывать» (Из материалов следствия). В секре­тариате ЦИК СССР свила гнездо контрреволюционная орга­низация.

Однажды Сталин пошел в кремлевскую библиотеку, он часто работал здесь над первоисточниками. Доступ сюда был свободен, поэтому никто не обратил внимание на молодую особу, делавшую вид завсегдатая библиотеки. И вдруг она выхватывает револьвер и стреляет в Сталина. Дрогнула рука у молодой графини (она была из знаменитого рода графов Орловых — В.С.). Сорок человек было арестовано по этому делу. Вот тогда-то и выяснилось, что его личный друг был вдохновителем и организатором покушения!

Предательство близкого человека очень больно ранит любого человека и вызывает острую реакцию. Сталин был человеком Востока, он часто повторял фразу из «Витязя в тигровой шкуре»: «Недруга опасней близкий, оказавшийся врагом».

Вероятно он придерживался средневековой восточ­ной морали: если предали близкие — они не имеют право на жизнь. Больше у него не будет друзей никогда.

Зная о целях, масштабах, сроках заговора, Сталин на­конец решился на широкомасштабную акцию по изоляции правотроцкистов. Этому предшествовала значительная пропагандиская работа по политической и моральной подготов­ке народа. Тянуть дальше нельзя — опасно, впереди война с фашизмом. Об этом Сталин не забывал ни на час.

Начались массовые аресты. Практически, при задержи­вании нигде не было случаев сопротивления. Допросы, до­просы… На очных ставках Бухарин отрицал свою главную роль в заговоре против Ленина, но когда были предоставле­ны доказательства, он истерически закричал: «Нет! Нет, я говорил: только арестовать его! Я хотел убить не Ленина, а дело Ленина!» Нарком безопасности Ягода на процессе был предельно откровенен: «Правые и троцкисты, которые здесь сидят, так поздно разоблачены, так долго были наверху, что я им помогал, но теперь-то я всех разоблачаю, вы за это поща­дите меня, гарантируйте мне жизнь, потому что я вам услу­гу оказал!» Ягода будучи заместителем у Менжинского был непосредственным участником организации его отравле­ния. Став во главе ГПУ- НКВД создал обстановку травли и преследования честных людей, непосредственно руководил убийством Кирова.

Было ли неожиданным для Сталина разоблачение Яго­ды? По всем данным следствия и более поздним исследова­ниям Сталин не доверял руководителю НКВД задолго до сентября 1936 года, когда Ягода был переведен на более низ­кую должность.

Вполне возможно, что о роли Ягоды дали показания террористы, готовившие взрывы на Красной площади 7 но­ября 1935 года, и вскоре расстрелянные. Когда же были арес­тованы начальник ведущего направления НКВД Молчанов, начальник особого отдела М.И. Гай, за ними был арестован и Ягода. Кстати, Гай уничтожал всю информацию, поступающую на заговорщиков.

Был арестован начальник Главного управления погра­ничных войск НКВД Н.К. Кручинкин, он дал показания, что по распоряжению Ягоды была сформирована особая спец- часть подчиненная лично наркому. Она готовилась для свер­жения Сталина.

На суде Ягода отверг обвинения в шпионаже: «Нет, в этом я не признаю себя виновным. Если бы я был шпионом, то, уверяю вас, что десятки государств вынуждены были бы распустить свои разведки…» Это заявление звучит убеди­тельно. Арестованный комкор Фельдман, без всякого нажима написал заявление о своем участии в военной троцкистской организации, в которую его завербовал Примаков. Он назвал Тухачевского руководителем заговора. Фельдман дал показа­ния на 40 высших офицеров, в том числе и на Шапошникова. Между прочим на Бориса Михайловича многие арестован­ные показывали. То ли хотели его с собой за компанию, то ли были причины… Только товарищ Сталин не поверил, и был прав. На Тухачевского показали многие арестованные воена­чальники: комдив Волович, комдив Гай, командарм II-ранга Путна, комкор Прокофьев и др. В состав верхушки заговора входил комкор Медведев. В 1933 году его исключили из пар­тии за разбазаривание государственных средств и уволили в запас с поста начальника управления ПВО. Он очень был зол на Сталина. Медведев активный троцкист и сознательно пошел к тухачевцам. На первом же допросе, он показал на руководство заговорщиков — Тухачевского, Путну, Якира и Примакова.

Хрущев эмоционально преподнес народу материалы по репрессированным военным деятелям. По себе знаю: сильно впечатляло. Для эмоционального эффекта он привел письмо арестованного Якира «Любимому отцу Сталину». А ведь Хрущев не раскрыл в этом деле самого главного. Когда Якиру предъявили обвинение, он их не отрицал, и сразу же указал на Тухачевского, как руководителя заговора. Заметьте — ник­то его и пальцем не тронул. Чувствуя, что кара неминуема, правотроцкисты выработали линию поведения на случай арестов и открытых процессов. Они наговаривали на себя не­вероятные вещи, которые иначе как нелепостью не назовешь. Они знали, что все будет открыто печататься, что на про­цессах будут присутствовать иностранные корреспонденты, буржуазная пресса, дипломаты, послы… Даже следователи удивлялись преувеличениям в показаниях на открытых про­цессах. Молотов считал, что «это был метод продолжения борьбы против партии, чтобы показать насколько нелепы все эти обвинения…» В любом случае, у них не оставалось пово­да упорствовать против обвинения. Они сознавали, что дока­зательства предъявлены не субъективно, в порыве гнева, а на основании беспристрастного их изобличения, объективных данных. Материалы о заговоре получили широкое распро­странение не только среди руководящих кадров страны, но и среди народа. Так что, утверждение о том, что подробности процессов держались в секрете от народа — ложь! Процесс над Бухариным и его соратниками планировался как пока­зательный, с целью предупреждения выступления против советской власти тех враждебных сил, которые не отказа­лись от мысли изменить существующий строй в СССР. Все процессы были опубликованы полностью, кроме двух воен­ных процессов, которые были закрытыми — боялись выдать военные секреты. Но, кроме отдельных выдержек, выгодных для хрущевской политики, за сорок пять лет не было опуб­ликовано ни одного процесса тех лет. Это сейчас, при нашей «демократии» стенограммы в газетах не печатают, а тогда при «страшном» сталинском тоталитарном режиме их пос­тоянно печатали во всех газетах. Прямо из зала суда гром­коговорители на площадях озвучивали все, что говорилось в зале. Представим на минутку, что такие опытные зубры как Бухарин, Рыков, Радек, Пятаков, Зиновьев, Каменев и дру­гие не виновные. Зная, что впереди ждет «высшая мера», ну как здесь не воспользоваться такой защитной мерой, как от­крытый процесс? Есть изречение Мирабо: «Дайте мне какого угодно судью — пристрастного, корыстолюбивого, даже мо­его врага, но пусть он меня судит публично». Можно легко себя поставить на место невиновного. Зная, что тебя слышит весь мир, что в зале присутствует более сотни иностранных юристов, журналистов, дипломатов можно без опасения об­ратиться к суду примерно с такой речью:

«-Граждане судьи! Не виновен я, ошиблись, оклеветали, принудили меня изверги, избили и наговорил я на себя черт знает чего…» Однако таких случаев не было. Более того, есть масса свидетельств, что сами троцкисты просили рассмат­ривать их дела в закрытом заседании. С чего бы это? Ларчик открывается просто — они боялись народа. Но почему злодей Сталин не боялся открытых процессов? Да потому, что был уверен в преступной, враждебной деятельности своих «со­ратников».

Расхожий аргумент о наличии давления со стороны следствия, пытках, клевете… Стоило хотя бы одному из этой когорты революционеров, прошедших подполье и гражданс­кую войну, заявить в открытом процессе, что их оклеветали, как все обвинения рухнули бы как карточный домик. Гранди­озный международный скандал — в зале полно иностранных журналистов, юристов, дипломатов. Но… сами обвиняемые убеждают, утверждают: «Поймите господа недоброжелате­ли Сталина — мы виновные, мы против советской власти, мы вредили…» А наши писатели — инородцы ни в какую: «Вы врете — эти признания выбили чекисты. Вы великомученики, вы святые, это все он — тиран…»

В семидесятые-восьмидесятые годы по долгу службы, как юрист, я имел возможность изучить сотни уголовных дел по многим серьезным статьям. И немало встречал дел, где милицейские и прокурорские следователи разными метода­ми «выбивали» нужные показания. Но когда дело доходило до суда, то подсудимые легко отказывались от показаний. Такие дела отправлялись на доследования. Надо иметь ввиду, что на судебные заседания у нас народ фактически не ходит — нет ин­тереса. Но в те времена, политические процессы имели исклю­чительный резонанс — народ на эти разбирательства «валил валом». Тогда от мала до велика все были в политике.

Леденящие душу балачки о пытках Тухачевского.., кровь на протоколе допроса. Эти протоколы уже можно посмотреть. Четкий почерк Михаила Николаевича на 143 страницах, со знаками препинания, абзацами и примечаниями. То, что там описано, даже следователь с богатым воображением не смог бы выдумать. Но пятна крови в виде восклицательного знака «были… на третьем экземпляре машинописной копии» (ис­следователь Г. Смирнов). Что здесь комментировать?

Меры физического воздействия к подследственным были официально разрешены в ноябре 1939 года. Но это не значит, что раньше они не применялись.

Предположим, что некоторые военные под физически­ми воздействиями оклеветали Тухачевского (так утверждал Хрущев). Тогда почему, он, Тухачевский, боевой офицер, еще молодой, с прекрасным здоровьем и вдруг сразу, в первый же допрос сломался и признал свою вину? Даже Никита Хрущев не высказал подозрение, что Тухачевского избивали, или, что он кого-то и чего-то испугался. Отдать должное Туха­чевскому — это был смелый офицер. Но умный Тухачевский сразу оценил неопровержимость доказательств и понял, что отпираться бессмысленно. Он признал свою вину и расска­зал о наличии в армии группы лиц высшего командного со­става, близких ему по духу. И что подбирал их его давниш­ний сослуживец Фельдман — начальник Управления кадрами наркомата обороны. «Но так, как мои преступления безмерно велики и подлы, поскольку я лично и организация, которую я возглавлял, занимались вредительством, диверсией, шпио­нажем и изменяли Родине, я не мог встать на путь чистосер­дечного признания всех фактов…» Это писал Тухачевский на второй день ареста. В своих показаниях маршал указывает, что заговор начал им готовиться с 1932 года.

Примаков, Якир и другие отрицали обвинение в шпи­онаже, но участие в заговоре признали. Тухачевскому тоже предъявили шпионаж, но он стоял на том, что лично ника­ких сведений Германии не предоставлял. Комдив Горбатов, что называется от порога отверг все обвинения, построен­ные на оговоре. И он был освобожден из тюрьмы, хотя из­девательств натерпелся… Лично у меня вызывает уважение атаман «Красного казачества» Виталий Примаков. Будучи арестованным, находясь 9 месяцев под следствием, он не дал ни одного показания. Доложили Сталину. Примакова доста­вили на заседание Политбюро. Свою вину он не признал и здесь. Тогда к нему обращается Сталин: «Вы, Примаков трус, запираться в таком деле — трусость!» И больше не проронил ни слова. Но странное дело, Примаков сел за стол и напи­сал заявление о готовности давать показания. В его деле они подробно изложены.

На открытых процессах присутствовали опытные бри­танские юристы. После суда к ним обратились присутствую­щие здесь же западные журналисты, с просьбой прокоммен­тировать процесс. Английские юристы в один голос заявили, что представленные обвинения весьма убедительные. В час­тности, 6 августа 1937 года лондонская газета «Ньюс Кроникл» поместила заявление английского юриста Притта, подтвердившего достоверность судебных процессов над троцкистами. Присутствовавший на этом процессе немецкий писатель Лион Фейхтвангер впоследствии написал: «Людей, стоящих перед судом, ни в коем случае нельзя было считать замученными, отчаявшимися существами. Сами обвиняе­мые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты. По общему виду это походило больше на дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, проку­рор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее. Если этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему вероятно понадобилось бы немало лет, не­мало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыг­ранности…»

Тогда в судебных и внесудебных процессах была одна характерная особенность — обвиняли и невинных, но обли­чали только виновных.

В.Ф. Седых

0.00 avg. rating (0% score) - 0 votes

Related posts